Душа подполья: как харизма Мусы Джалиля помогла спасти «Моабитские тетради»

Муса Джалиль обладал удивительной харизмой — люди к нему тянулись еще до войны. Как поэт находил общий язык с бельгийским заключенным Андре Тиммермансом, почему «Моабитские тетради» могли быть утеряны навсегда и какие ощущения испытываешь, стоя на месте казни в берлинской тюрьме — в интервью программе «7 дней +» Ильзире Юзаевой рассказал историк Искандер Аязович Гилязов.

— Каждый ли человек готов вот так взять и вынести стихи из тюремного застенка? Может быть, в этом есть некая роль самой личности Мусы Джалиля?

— Да, тут не некая роль, а действительно большая его роль. Будущее у Мусы Джалиля абсолютно понятное, трагическое. И в то же время он не теряет чувства любви к своей стране, к своему народу, не теряет даже какого-то определенного оптимизма, если это слово можно здесь употребить.

— Его сокамерник Андре Тиммерманс видел это — вот как они потянулись друг к другу, они друг другу доверились. Вынести из немецких застенков письменные материалы — это легко представить сегодня кому-то, кто сидит в теплом кресле перед телевизором, кто смотрел «17 мгновений весны» и знает, как перехитрить Мюллера. А здесь ситуация гораздо более сложная, потому что из тюрьмы вынести даже вот этот небольшой блокнотик — это удивительный подвиг.

— Говорят, что Джалиль обладал какой-то удивительной харизмой. Люди к нему тянулись?

— Это не только в тюрьме, не только во время войны. Муса Джалиль был человеком известным и очень популярным. Он был музыкально одарен, рисовал, был поэтом, человеком очень эмоциональным и энергичным.

— А какую роль он играл в группе Гайнана Курмашева?

— Здесь достаточно сложно всю эту иерархию построить. Скажем, даже в немецком приговоре написано: «Курмашев и 10 других».

— То есть идеологом был Курмашев?

— Нет, скорее всего, он был организатором, руководителем, тем, в руках которого были все связи между подпольщиками. А Муса Джалиль, безусловно, был идейным руководителем, душой этой организации. Он словом своим, обаянием мог людей привлечь к этой подпольной работе. Так что, я думаю, что тут правомерно эту группу называть группой Курмашева-Джалиля или Джалиля-Курмашева, как мы сейчас обычно называем.

— А вы сами были на месте казни?

— Конечно. Я даже три года назад специально туда поехал, когда был в Берлине. Это было начало февраля. Как раз было холодно, сухо. Это индустриальный, но не слишком людный район Берлина. Само здание тюрьмы Плёцензее не сохранилось. Я приехал рано утром на метро, потом немножко проехал на автобусе. И этот район вообще был пустой. Я шёл к этому зданию, мемориал был открыт, никого не было — полная тишина.

— Это здание, в котором находилась гильотина, сохранилось. Самой гильотины, конечно, уже нет, но там венки, цветы — всё это там постоянно есть. И рядом есть небольшой зал, в котором открыт мемориал в честь всех погибших в немецких застенках участников сопротивления. Там одна экспозиция посвящена группе Джалиля-Курмашева, там есть и другие немецкие группы сопротивления, французские и так далее — те, кто оказались в годы войны в тюрьме Плёцензее, в немецких застенках, которые были казнены на этой гильотине.

— И вот я там обратил внимание, что на гильотине в тюрьме Плёцензее с 1933 по 1945 год было казнено около трёх тысяч человек. И там есть список по гражданству — полного списка там нет, но там было 25 граждан Советского Союза. Даже мне потом стало как историку интересно: кто же эти остальные четырнадцать, кроме наших одиннадцати татар, которые были казнены на гильотине в Плёцензее.

— Но ощущения вот в этом зале — они просто непередаваемые. Холодно, тихо и никого нет — ты стоишь на этом месте, где оборвалась жизнь сотен людей, в том числе и Джалиля с его соратниками. Там аура удивительная. Это своего рода такое мощнейшее прикосновение к истории. Ее надо почувствовать кожей, надо постоять на этом месте и понять, что же здесь было. Это было потрясающее ощущение.