Семаглутид из Татарстана: почему новое лекарство называют революцией

В студии программы «7 дней +» побывал руководитель направления по связям с общественностью фармацевтической компании Евгений Маликов. В интервью Ильзире Юзаевой он рассказал, как за шесть лет создается новый препарат, почему «татарский семаглутид» в четыре раза чище зарубежного аналога и как в Казани разрабатывают технологии, которые называют медициной будущего.

— Евгений, фармацевтика в Татарстане имеет глубокие корни: от древних трактатов булгарского периода до производства антибиотиков в годы войны. Как сегодня выглядит отрасль?

— Действительно, путь был долгий. Когда-то всё начиналось с лекарственных трав, и бабки-повитухи были самыми популярными людьми. Некоторые препараты того времени, как корень солодки, до сих пор можно купить в аптеке. Но настоящий прорыв произошел с открытием пенициллина. А сегодня мы говорим уже о таргетной, персонифицированной медицине, когда активная субстанция поражает именно ту клетку, которая задана при исследовании — на клеточном и генном уровнях.

— Ваша компания представила новый препарат для лечения диабета и ожирения. Почему его называют «татарским»?

— Наша компания была создана в 2007 году в Москве, она специализируется на кардиологии и эндокринологии. А в 2016 году в Казани открылось производство, заточенное на выпуск препаратов для лечения социально значимых заболеваний. Мы сразу включились в госпрограмму импортозамещения: выпустили линейку препаратов для лечения ВИЧ-инфекции, за что получили благодарность Минпромторга России.

— Сейчас мы выводим на рынок препарат на основе семаглутида — субстанции, которая обеспечивает лечение сахарного диабета второго типа и ожирения. После четырёх лет разработок и двух лет исследований мы создали то, что с любовью называем «татарским семаглутидом». Это действительно революция для Республики Татарстан.

— Чем он отличается от зарубежных аналогов?

— Активная фармсубстанция — та самая молекула, которая оказывает влияние — одинакова во всех препаратах. Если компания работает по стандартам надлежащей производственной практики (GMP), неважно, в какой стране произведено лекарство. Но наши инновационные решения, в частности технология твердо-фазного органического синтеза, позволяют делать препараты даже чище. Наш семаглутид в четыре раза чище препарата-оригинала. И при этом он на 40% дешевле.

— Санкции ударили по отрасли? Как удалось сохранить качество?

— В России чуть больше 250 фармпроизводителей. Да, поначалу было сложно с сырьем и логистикой от европейских и японских поставщиков. Но буквально за полтора года мы вышли на должный уровень — без потери качества. На рынке появились новые достойные игроки. Это нормальная конкуренция: когда одна компания хлопает дверью, в неё заходит другая. Главное для нас — выбрать поставщиков, которые обеспечат всё необходимое без компромиссов в качестве. Потому что цена нашей работы — человеческая жизнь.

— Сколько времени проходит от идеи до её реализации на полке аптеки?

— На примере семаглутида — шесть лет. В то время как мировые игроки уже вышли на рынок, мы не спешили. Для нас важно качество. Мы заслужили доверие государства через выполнение госконтрактов: по ВИЧ-препаратам, по лекарствам для пересадки органов, по онкологии. И только потом освоили направление эндокринологии.

— Возьмем другой препарат — такролимус пролонгированного действия для трансплант-пациентов. Цена этого препарата — жизнь человека. Если он не сработает, идет отторжение органа. Представьте: пациент отважился на пересадку, донорский орган найден, команда из 20 врачей провела сложнейшую операцию… Мы не можем позволить, чтобы все эти подвиги обнулились из-за некачественного лекарства.

— Поэтому вместо одного клинического исследования такролимуса мы провели целых три. Потратили 70 миллионов рублей собственных средств, чтобы быть уверенными: наши пациенты останутся в живых. И по данным 2025 года мы стали основным поставщиком этого препарата в России. Люди, которые его принимают, не просто живут — они занимаются спортом, участвуют в проекте «Трансплант Спорт». У нас есть футбольные сборные, где пациенты с пересаженными органами играют, пожалуй, даже лучше здоровых. Потому что у них другая мотивация: они получили второй шанс и используют его на 100%.

— Где и как проводятся исследования?

— Лекарства, произведенные в России, исследуются тоже здесь. Но сама фармкомпания исследования не проводит — это делают аккредитованные организации с лицензией Минздрава. Мы обращаемся в сертифицированный центр, там проходят исследования под строгим контролем. И только после заключения о биоэквивалентности — то есть идентичности препарату-оригиналу — Минздрав выдает разрешение на выпуск в гражданский оборот.

— Наш семаглутид, например, проходил исследования в Ярославской клинической больнице №9 — крупнейшем центре для таких испытаний. Два года работы, тысячи данных. Это многоступенчатая история, но именно она гарантирует безопасность.

— Вы упомянули научное партнерство. С кем работаете в Татарстане?

— Казанский федеральный университет — наша ключевая платформа для развития инноваций в области генной и клеточной терапии. У нас заключено пятилетнее соглашение, трудятся пять научных групп под руководством профессора Альберта Резванова, при поддержке ректора Линара Сафина. Первые результаты — центр клеточной терапии, который создается совместно с КФУ здесь, в Казани. Там будет применяться та самая таргетная CAR-T терапия, о которой сейчас говорит весь мир.

— Что это за технология?

— Если объяснять на примере рака крови: иммунные клетки человека — лейкоциты — ходят по организму и «проверяют документы» у каждой клетки. Если всё в порядке — клетка живет дальше. Если нет — подключаются Т-киллеры, которые уничтожают «нарушителя». Рак появляется, когда клетки начинают жить по «поддельным документам»: иммунная система не распознает угрозу.

— Суть CAR-T-терапии в том, что у пациента забирают иммунные клетки, помещают в инкубатор и на генном уровне «обучают» распознавать маркеры раковых клеток. Если забрали 100 тысяч клеток — возвращают уже миллион «обученных бойцов». Они возвращаются в организм и начинают точечно атаковать болезнь. Сложная технология, но придуманная самой природой. Задача ученых — подсказать иммунной системе, куда смотреть.

— Когда мы перейдем от лечения последствий к устранению причин болезней?

— Прорывы происходят уже сейчас. В онкоцентре Блохина в Москве недавно получили разрешение на использование mRNA-вакцины для лечения меланомы. Над её созданием работал целый консорциум, включая Институт Гамалеи и Казанский федеральный университет. Меланома — крайне опасное заболевание, но теперь у пациентов появился новый шанс.

— Мы движемся к персонифицированной медицине: когда препарат и схема лечения подбираются под конкретного пациента. Например, рак молочной железы — это не один диагноз, а 40-50 вариантов генетических поломок. И для каждого варианта — свой таргетный препарат, который атакует конкретную молекулу. Это и есть медицина будущего: точная, индивидуальная, эффективная.

— Евгений, спасибо за откровенный разговор.

— Вам спасибо. Главное, что мы делаем — это даем людям шанс на жизнь. И ради этого стоит работать.